Читать бесплатно онлайн

Слезинка ребенка

Автор Федор Михайлович Достоевский

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

классическая проза биографии и мемуары

Темы

Достоевскийдневникавтобиографиялитературная критикаисторические размышленияпсихологиясоциальная критика19 векрусская литератураписьмо

Описание

В книге автор, ставший редактором «Гражданина», в течение восьми глав размышляет о литературной практике, правосудии, социальной несправедливости, национальной идентичности и алкоголизме, сочетая личные воспоминания, критические замечания и философские рассуждения.

Главный конфликт / проблема

Автор сталкивается с критикой своей работы, сомнениями в собственных идеях, а также с общественными проблемами, включая несправедливость судебной системы, алкоголизм и социальную несправедливость, и пытается найти пути их преодоления.

Ключевые идеи

Нарратор сомневается в своей роли редактора и в качестве русской литературы.
Сравнение российской и китайской системы публикаций подчёркивает формальность и предопределённость.
Проблема «среды» как виновника преступлений и её влияние на суд и общество.
Литературная память как источник воспоминаний
Критика и обвинения в аллегории как испытание автора
Отношения с Чернышевским как фактор влияния на творчество
Внутренний конфликт автора с издательским миром и ощущение отвержения
Проблема сохранения сознания после смерти и «живых» голосов из могил
Критика литературной среды и собственных писательских усилий
Символика «бобка» как мелочи, приобретающей значение
Культурные различия приводят к недопониманию русской литературы и живописи в Европе.
Переводы даже при хорошем исполнении теряют национальный колорит.

Вывод

Книга приводит к выводу, что реформа и критическое осмысление общества, литературы и личной ответственности необходимы для улучшения жизни и сохранения русской идентичности.

Кому полезна

Читатели, интересующиеся русской литературой и историей
Критики и исследователи культуры
Студенты и преподаватели истории и социологии
Общественные деятели, стремящиеся к реформам

Главные темы

Критика литературной практики
Правосудие и присяжные
Социальная несправедливость
Национальная идентичность и западничество
Алкоголизм и его последствия
Критика европейского восприятия русской культуры
Роль автора и самосознание
Защита животных и спиритизм

Персонажи

Нарратор — Личность, которая размышляет о своей роли, сомневается в своих способностях и критикует литературную практику. Литературный деятель, который не любит вспоминать, но вынужден пересматривать свои воспоминания, чтобы осмыслить критические события. Обсуждает проблемы России, пьянство, западничество и необходимость образования. Самоанализирующий писатель, защищающий свой фельетон и размышляющий о социальной реальности. Объективно наблюдает за обществом, критикует его недостатки и размышляет о возможных решениях.
Егор Петрович Ковалевский — Восхвалял роман «Преступление и наказание» и передал автору отзыв
Николай Гаврилович Чернышевский — Автор критики, с которым автор имел редкие встречи, но с которым поддерживал дружеские отношения
Влас — Образ, в котором автор размышляет о страданиях и критике общества
Князь Мещерский — Партнёр в работе над «Гражданином», обсуждает возможные выгоды от публикации в Китае
Третий помощник третьего секретаря — Обеспечивает официальные документы и наставления для редактора
Издатель — Обсуждал критические статьи и обвинения в связи с Чернышевским
Московский фельетонист — Обвиняет автора в непристойности и ненадлежащем использовании языка
Andrey Alexandrovich — Упоминается как критик, который обвиняет автора в разврате
Нечайев — Упоминается в контексте молодежи и стереотипов
Хлестаков — Служит примером современного человека, который врет и не боится
П. А-ч Р-ский — Объясняет условия содержания и методы воспитания

Цитаты

В двадцатого декабря я узнал, что уже все решено, и что я редактор «Гражданина».
Мы все вверх дном на тысячу лет.
За Чернышевского.
Крокодил изображает собою Сибирь.
"Портрет выставлен как помешательство, но я не боюсь, я просто ищу смысл."
"Слышал голоса из могил, и понял, что смерть не прекращает сознание, а лишь меняет его форму."
«Пьянство – это язва всенародного пьянства, и только от него можно избавиться, если мы будем стремиться к просвещению и самостоятельной науке.»
«Пить до дна – не видать добра» – драма, в которой алкоголь становится центральной темой, разрушая семьи и общество.
«Мне и в голову не могло прийти, до чего может дописаться фельетонист, когда у него нет под рукой подходящего матерьяла»
«Нарушение в обществе, если они лгут ради пользы, то это проявление гостеприимства»

Сводка по автору из Wikidata

1821–1881. Фёдор Михайлович Достоевский. русский писатель и философ (1821–1881)

Читать онлайн

Страница 2 из 63

Пожалуй, мы тот же Китай, но только без его порядка. Мы едва лишь начинаем то, что в Китае уже оканчивается. Несомненно придем к тому же концу, но когда? Чтобы принять тысячу томов церемоний, с тем чтобы уже окончательно выиграть право ни о чем не задумываться, – нам надо прожить по крайней мере еще тысячелетие задумчивости. И что же – никто не хочет ускорить срок, потому что никто не хочет задумываться.

Правда и то: если никто не хочет задумываться, то, казалось бы, тем легче русскому литератору. Да, легче, действительно; и горе тому литератору и издателю, который в наше время задумывается. Еще горше тому, кто сам захотел бы учиться и понимать; но еще горше тому, который объявит об этом искренно; а если заявит, что уже капельку понял и желает высказать свою мысль, то немедленно всеми оставляется. Ему остается лишь подыскать какого-нибудь одного подходящего человечка, или даже нанять его, и только с ним одним и разговаривать; может быть, для него одного и журнал издавать. Положение омерзительное, ибо это все равно, что говорить самому с собой и издавать журнал для собственного удовольствия. Я сильно подозреваю, что «Гражданину» еще долго придется говорить самому с собой для собственного удовольствия. Взять уж то, что по медицине разговор с собой обозначает предрасположение к помешательству. «Гражданин» должен непременно говорить с гражданами, и вот в том вся беда его!

Итак, вот к какому изданию я приобщил себя. Положение мое в высшей степени неопределенное. Но буду и я говорить сам с собой и для собственного удовольствия, в форме этого дневника, а там что бы ни вышло. Об чем говорить? Обо всем, что поразит меня или заставит задуматься. Если же я найду читателя и, боже сохрани, оппонента, то понимаю, что надо уметь разговаривать и знать с кем и как говорить. Этому постараюсь выучиться, потому что у нас это всего труднее, то есть в литературе. К тому же и оппоненты бывают различные: не со всяким можно начать разговор. Расскажу одну басню, которую слышал на днях. Говорят, что басня древняя, чуть не индийского происхождения, что весьма утешительно.

Однажды свинья поспорила со львом и вызвала его на дуэль. Воротясь домой, одумалась и струсила. Собралось все стадо, подумали и решили так:

– Видишь, свинья, тут у нас поблизости есть одна яма; поди вываляйся в ней хорошенько и явись так на место. Увидишь.

Свинья так и сделала. Лев пришел, понюхал, поморщился и пошел прочь. Долго еще потом свинья хвалилась, что лев струсил и убежал с поля битвы.

Вот басня. Конечно, львов у нас нет, – не по климату, да и слишком величественно. Но поставьте вместо льва порядочного человека, каким каждый обязан быть, и нравоучение выйдет то же самое.

Кстати, расскажу еще присказку.

Однажды, разговаривая с покойным Герценом, я очень хвалил ему одно его сочинение – «С того берега». Об этой книге, к величайшему моему удовольствию, с похвалой отнесся и Михаил Петрович Погодин в своей превосходной и любопытнейшей статье о свидании его за границей с Герценом. Эта книга написана в форме разговора двух лиц, Герцена и его оппонента.

– И мне особенно нравится, – заметил я между прочим, – что ваш оппонент тоже очень умен. Согласитесь, что он вас во многих случаях ставит к стене.

– Да ведь в том-то и вся штука, – засмеялся Герцен. – Я вам расскажу анекдот. Раз, когда я был в Петербурге, затащил меня к себе Белинский и усадил слушать свою статью, которую горячо писал: «Разговор между господином А. и господином Б.» (вошла в собрание его сочинений). В этой статье господин А., то есть, разумеется, сам Белинский, выставлен очень умным, а господин Б., его оппонент, поплоше. Когда он кончил, то с лихорадочным ожиданием спросил меня:

– Ну что, как ты думаешь?

– Да хорошо-то, хорошо, и видно, что ты очень умен, во только охота тебе была с таким дураком свое время терять.

Белинский бросился на диван, лицом в подушку, и закричал, смеясь, что есть мочи:

– Зарезал! Зарезал!

II. Старые люди

Этот анекдот о Белинском напомнил мне теперь мое первое вступление на литературное поприще, бог знает сколько лет тому назад; грустное, роковое для меня время. Мне именно припомнился сам Белинский, каким я его тогда встретил, и как он меня тогда встретил. Мне часто припоминаются теперь старые люди, конечно потому, что встречаюсь с новыми. Это была самая восторженная личность из всех мне встречавшихся в жизни. Герцен был совсем другое: то был продукт нашего барства, gentilhomme russe et citoyen du monde прежде всего, тип, явившийся только в России и который нигде, кроме России, не мог явиться. Герцен не эмигрировал, не полагал начало русской эмиграции; нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами, хотя большинство их не выезжало из России. В полтораста лет предыдущей жизни русского барства за весьма малыми исключениями истлели последние корни, расшатались последние связи его с русской почвой и с русской правдой. Герцену как будто сама история предназначила выразить собою в самом ярком типе этот разрыв с народом огромного большинства образованного нашего сословия. В этом смысле это тип исторический. Отделясь от народа, они, естественно, потеряли и бога. Беспокойные из них стали атеистами; вялые и спокойные – индифферентными. К русскому народу они питали лишь одно презрение, воображая и веруя в то же время, что любят его и желают ему всего лучшего. Они любили его отрицательно, воображая вместо него какой-то идеальный народ, – каким бы должен быть, по их понятиям, русский народ. Этот идеальный народ невольно воплощался тогда у иных передовых представителей большинства в парижскую чернь девяносто третьего года. Тогда это был самый пленительный идеал народа. Разумеется, Герцен должен был стать социалистом, и именно как русский барин, то есть безо всякой нужды и цели, а из одного только «логического течения идей» и от сердечной пустоты на родине. Он отрекся от основ прежнего общества, отрицал семейство и был, кажется, хорошим отцом и мужем. Отрицал собственность, а в ожидании успел устроить дела свои и с удовольствием ощущал за границей свою обеспеченность. Он заводил революции и подстрекал к ним других и в то же время любил комфорт и семейный покой. Это был художник, мыслитель, блестящий писатель, чрезвычайно начитанный человек, остроумец, удивительный собеседник (говорил он даже лучше, чем писал) и великолепный рефлектер. Рефлексия, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собою, поклониться ему и сейчас же, пожалуй, и насмеяться над ним, была в нем развита в высшей степени. Без сомнения, это был человек необыкновенный; но чем бы он ни был – писал ли свои записки, издавал ли журнал с Прудоном, выходил ли в Париже на баррикады (что так комически описал в своих записках); страдал ли, радовался ли, сомневался ли; посылал ли в Россию в шестьдесят третьем году, в угоду полякам, свое воззвание к русским революционерам, в то же время не веря полякам и зная, что они его обманули, зная, что своим воззванием он губит сотни этих несчастных молодых людей; с наивностью ли неслыханною признавался в этом сам в одной из позднейших статей своих, даже и не подозревая, в каком свете сам себя выставляет таким признанием, – всегда, везде и во всю свою жизнь он прежде всего был gentilhomme russe et citoyen du monde, попросту продукт прежнего крепостничества, которое он ненавидел и из которого произошел, не по отцу только, а именно через разрыв с родной землей и с ее идеалами. Белинский, напротив, – Белинский был вовсе не gentilhomme, – о нет (он бог знает от кого происходил; отец его был, кажется, военным лекарем). Белинский был по преимуществу не рефлективная личность, а именно беззаветно восторженная, всегда, во всю его жизнь. Первая повесть моя «Бедные люди» восхитила его (потом, почти год спустя, мы разошлись – от разнообразных причин, весьма, впрочем, неважных во всех отношениях); но тогда, в первые дни знакомства, привязавшись ко мне всем сердцем, он тотчас же бросился с самою простодушною торопливостью обращать меня в свою веру. Я нисколько не преувеличиваю его горячего влечения ко мне, по крайней мере в первые месяцы знакомства. Я застал его страстным социалистом, и он прямо начал со мной с атеизма. В этом много для меня знаменательного, – именно удивительное чутье его и необыкновенная способность глубочайшим образом проникаться идеей. Интернационалка в одном из своих воззваний, года два тому назад, начала прямо с знаменательного заявления: «Мы прежде всего общество атеистическое», то есть начала с самой сути дела; тем же начал и Белинский. Выше всего ценя разум, науку и реализм, он в то же время понимал глубже всех, что одни разум, наука и реализм могут создать лишь муравейник, а не социальную «гармонию», в которой бы можно было ужиться человеку. Он знал, что основа всему – начала нравственные. В новые нравственные основы социализма (который, однако, не указал до сих пор ни единой, кроме гнусных извращений природы и здравого смысла) он верил до безумия и безо всякой рефлексии; тут был один лишь восторг. Но, как социалисту, ему прежде всего следовало низложить христианство; он знал, что революция непременно должна начинать с атеизма. Ему надо было низложить ту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества. Семейство, собственность, нравственную ответственность личности он отрицал радикально (замечу, что он был тоже хорошим мужем и отцом, как и Герцен). Без сомнения, он понимал, что, отрицая нравственную ответственность личности, он тем самым отрицает и свободу ее; но он верил всем существом своим (гораздо слепее Герцена, который, кажется, под конец усомнился), что социализм не только не разрушает свободу личности, а, напротив, восстановляет ее в неслыханном величии, но на новых и уже адамантовых основаниях.

Страница 2 из 63

Назад 1 2 3…63 Далее