Читать бесплатно онлайн

Слезинка ребенка

Автор Федор Михайлович Достоевский

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

классическая проза биографии и мемуары

Темы

Достоевскийдневникавтобиографиялитературная критикаисторические размышленияпсихологиясоциальная критика19 векрусская литератураписьмо

Описание

В книге автор, ставший редактором «Гражданина», в течение восьми глав размышляет о литературной практике, правосудии, социальной несправедливости, национальной идентичности и алкоголизме, сочетая личные воспоминания, критические замечания и философские рассуждения.

Главный конфликт / проблема

Автор сталкивается с критикой своей работы, сомнениями в собственных идеях, а также с общественными проблемами, включая несправедливость судебной системы, алкоголизм и социальную несправедливость, и пытается найти пути их преодоления.

Ключевые идеи

Нарратор сомневается в своей роли редактора и в качестве русской литературы.
Сравнение российской и китайской системы публикаций подчёркивает формальность и предопределённость.
Проблема «среды» как виновника преступлений и её влияние на суд и общество.
Литературная память как источник воспоминаний
Критика и обвинения в аллегории как испытание автора
Отношения с Чернышевским как фактор влияния на творчество
Внутренний конфликт автора с издательским миром и ощущение отвержения
Проблема сохранения сознания после смерти и «живых» голосов из могил
Критика литературной среды и собственных писательских усилий
Символика «бобка» как мелочи, приобретающей значение
Культурные различия приводят к недопониманию русской литературы и живописи в Европе.
Переводы даже при хорошем исполнении теряют национальный колорит.

Вывод

Книга приводит к выводу, что реформа и критическое осмысление общества, литературы и личной ответственности необходимы для улучшения жизни и сохранения русской идентичности.

Кому полезна

Читатели, интересующиеся русской литературой и историей
Критики и исследователи культуры
Студенты и преподаватели истории и социологии
Общественные деятели, стремящиеся к реформам

Главные темы

Критика литературной практики
Правосудие и присяжные
Социальная несправедливость
Национальная идентичность и западничество
Алкоголизм и его последствия
Критика европейского восприятия русской культуры
Роль автора и самосознание
Защита животных и спиритизм

Персонажи

Нарратор — Личность, которая размышляет о своей роли, сомневается в своих способностях и критикует литературную практику. Литературный деятель, который не любит вспоминать, но вынужден пересматривать свои воспоминания, чтобы осмыслить критические события. Обсуждает проблемы России, пьянство, западничество и необходимость образования. Самоанализирующий писатель, защищающий свой фельетон и размышляющий о социальной реальности. Объективно наблюдает за обществом, критикует его недостатки и размышляет о возможных решениях.
Егор Петрович Ковалевский — Восхвалял роман «Преступление и наказание» и передал автору отзыв
Николай Гаврилович Чернышевский — Автор критики, с которым автор имел редкие встречи, но с которым поддерживал дружеские отношения
Влас — Образ, в котором автор размышляет о страданиях и критике общества
Князь Мещерский — Партнёр в работе над «Гражданином», обсуждает возможные выгоды от публикации в Китае
Третий помощник третьего секретаря — Обеспечивает официальные документы и наставления для редактора
Издатель — Обсуждал критические статьи и обвинения в связи с Чернышевским
Московский фельетонист — Обвиняет автора в непристойности и ненадлежащем использовании языка
Andrey Alexandrovich — Упоминается как критик, который обвиняет автора в разврате
Нечайев — Упоминается в контексте молодежи и стереотипов
Хлестаков — Служит примером современного человека, который врет и не боится
П. А-ч Р-ский — Объясняет условия содержания и методы воспитания

Цитаты

В двадцатого декабря я узнал, что уже все решено, и что я редактор «Гражданина».
Мы все вверх дном на тысячу лет.
За Чернышевского.
Крокодил изображает собою Сибирь.
"Портрет выставлен как помешательство, но я не боюсь, я просто ищу смысл."
"Слышал голоса из могил, и понял, что смерть не прекращает сознание, а лишь меняет его форму."
«Пьянство – это язва всенародного пьянства, и только от него можно избавиться, если мы будем стремиться к просвещению и самостоятельной науке.»
«Пить до дна – не видать добра» – драма, в которой алкоголь становится центральной темой, разрушая семьи и общество.
«Мне и в голову не могло прийти, до чего может дописаться фельетонист, когда у него нет под рукой подходящего матерьяла»
«Нарушение в обществе, если они лгут ради пользы, то это проявление гостеприимства»

Сводка по автору из Wikidata

1821–1881. Фёдор Михайлович Достоевский. русский писатель и философ (1821–1881)

Читать онлайн

Страница 3 из 63

Тут оставалась, однако, сияющая личность самого Христа, с которою всего труднее было бороться. Учение Христово он, как социалист, необходимо должен был разрушать, называть его ложным и невежественным человеколюбием, осужденным современною наукой и экономическими началами; но все-таки оставался пресветлый лик богочеловека, его нравственная недостижимость, его чудесная и чудотворная красота. Но в беспрерывном, неугасимом восторге своем Белинский не остановился даже и перед этим неодолимым препятствием, как остановился Ренан, провозгласивший в своей полной безверия книге «Vie de Jésus», что Христос все-таки есть идеал красоты человеческой, тип недостижимый, которому нельзя уже более повториться даже и в будущем.

– Да знаете ли вы, – взвизгивал он раз вечером (он иногда как-то взвизгивал, если очень горячился), обращаясь ко мне, – знаете ли вы, что нельзя насчитывать грехи человеку и обременять его долгами и подставными ланитами, когда общество так подло устроено, что человеку невозможно не делать злодейств, когда он экономически приведен к злодейству, и что нелепо и жестоко требовать с человека того, чего уже по законам природы не может он выполнить, если б даже хотел…

В этот вечер мы были не одни, присутствовал один из друзей Белинского, которого он весьма уважал и во многом слушался; был тоже один молоденький, начинающий литератор, заслуживший потом известность в литературе.

– Мне даже умилительно смотреть на него, – прервал вдруг свои яростные восклицания Белинский, обращаясь к своему другу и указывая на меня, – каждый-то раз, когда я вот так помяну Христа, у него все лицо изменяется, точно заплакать хочет… Да поверьте же, наивный вы человек, – набросился он опять на меня, – поверьте же, что ваш Христос, если бы родился в наше время, был бы самым незаметным и обыкновенным человеком; так и стушевался бы при нынешней науке и при нынешних двигателях человечества.

– Ну не-е-т! – подхватил друг Белинского (я помню, мы сидели, а он расхаживал взад и вперед по комнате). – Ну нет; если бы теперь появился Христос, он бы примкнул к движению и стал во главе его…

– Ну да, ну да, – вдруг и с удивительною поспешностью согласился Белинский. – Он бы именно примкнул к социалистам и пошел за ними.

Эти двигатели человечества, к которым предназначалось примкнуть Христу, были тогда все французы: прежде всех Жорж Санд, теперь совершенно забытый Кабет, Пьер Леру и Прудон, тогда еще только начинавший свою деятельность. Этих четырех, сколько припомню, всего более уважал тогда Белинский. Фурье уже далеко не так уважался. Об них толковалось у него по целым вечерам. Был тоже один немец, перед которым тогда он очень склонялся, – Фейербах (Белинский, не могший всю жизнь научиться ни одному иностранному языку, произносил: Фиербах). О Штраусе говорилось с благоговением.

При такой теплой вере в свою идею это был, разумеется, самый счастливейший из людей. О, напрасно писали потом, что Белинский, если бы прожил дольше, примкнул бы к славянофильству. Никогда бы не кончил он славянофильством. Белинский, может быть, кончил бы эмиграцией, если бы прожил дольше и если бы удалось ему эмигрировать, и скитался бы теперь маленьким и восторженным старичком с прежнею теплою верой, не допускающей ни малейших сомнений, где-нибудь по конгрессам Германии и Швейцарии или примкнул бы адъютантом к какой-нибудь немецкой m-me Гегг, на побегушках по какому-нибудь женскому вопросу.

Этот всеблаженный человек, обладавший таким удивительным спокойствием совести, иногда, впрочем, очень грустил; но грусть эта была особого рода, – не от сомнений, не от разочарований, о нет, – а вот почему не сегодня, почему не завтра? Это был самый торопившийся человек в целой России. Раз я встретил его часа в три пополудни у Знаменской церкви. Он сказал мне, что выходил гулять и идет домой.

– Я сюда часто захожу взглянуть, как идет постройка (вокзала Николаевской железной дороги, тогда еще строившейся). Хоть тем сердце отведу, что постою и посмотрю на работу: наконец-то и у нас будет хоть одна железная дорога. Вы не поверите, как эта мысль облегчает мне иногда сердце.

Это было горячо и хорошо сказано; Белинский никогда не рисовался. Мы пошли вместе. Он, помню, сказал мне дорогою:

– А вот как зароют в могилу (он знал, что у него чахотка), тогда только спохватятся и узнают, кого потеряли.

В последний год его жизни я уже не ходил к нему. Он меня невзлюбил; но я страстно принял все учение его. Еще год спустя, в Тобольске, когда мы в ожидании дальнейшей участи сидели в остроге на пересыльном дворе, жены декабристов умолили смотрителя острога и устроили в квартире его тайное свидание с нами. Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь. Они бросили все: знатность, богатство, связи и родных, всем пожертвовали для высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть. Ни в чем неповинные, они в долгие двадцать пять лет перенесли все, что перенесли их осужденные мужья. Свидание продолжалось час. Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием – единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге. Я читал ее иногда и читал другим. По ней выучил читать одного каторжного. Кругом меня были именно те люди, которые, по вере Белинского, не могли не сделать своих преступлений, а стало быть, были правы и только несчастнее, чем другие. Я знал, что весь русский народ называет нас тоже «несчастными» и слышал это название множество раз и из множества уст. Но тут было что-то другое, совсем не то, о чем говорил Белинский, и что слышится, например, теперь в иных приговорах наших присяжных. В этом слове «несчастные», в этом приговоре народа звучала другая мысль. Четыре года каторги была длинная школа; я имел время убедиться… Теперь именно об этом хотелось бы поговорить.

Страница 3 из 63

Назад 1 2 3 4…63 Далее