Загрузка...
Назад в библиотеку
Содом и Гоморра — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Содом и Гоморра

Автор Марсель Пруст
0+687 читателей
personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в TelegramЧитать в MAXЧитать в VKЧитать в WEB
menu_bookЧитать здесь
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Жанры
классическая проза
Темы
ПрустСодом и Гоморрафранцузская литературапсихологическая прозапереводэпопеяВ поисках утраченного временироманисториясовременная литература

Описание

Книга «Содом и Гоморра» Марселя Пруста представляет собой хронику жизни высшего общества, где интриги, предрассудки и личные страсти переплетаются с трагическими потерями. Главный рассказчик, проходя через серию светских и семейных встреч, пытается найти своё место в мире, где статус и предубеждения определяют судьбу, а любовь и память остаются единственными путеводными звездами.

Главный конфликт / проблема

Главный конфликт заключается в попытке рассказчика найти своё место в высшем обществе, преодолевая предрассудки, политические разногласия и личные потери, одновременно пытаясь сохранить любовь и память о близких.

Ключевые идеи

  • Сложность светских интриг и иерархии в высшем обществе
  • Роль представлений и знакомства в поддержании статуса и влияния
  • Социальный статус и его влияние на отношения
  • Предрассудки по отношению к евреям и дрейфусарам
  • Роль благодати и щедрости в высшем обществе
  • Сложные семейные и политические связи аристократии влияют на личные отношения и взгляды.
  • Дрейфус как символ политической борьбы, влияющей на убеждения и действия.
  • Недоверие и коммуникационные барьеры в личных отношениях.
  • Роль социальных салонов в формировании общественной жизни.
  • Возвращение автора в Бальбек как попытка найти утешение и новые связи.
  • Внутренний конфликт автора между желанием встретиться с Пютбю и реальностью, когда она, вероятно, не приедет.
  • Проблемы памяти и потери: автор переживает воспоминания о бабушке и матери, пытаясь понять их влияние на собственную жизнь.

Вывод

Книга приводит к выводу, что в мире, где статус и предубеждения определяют судьбу, истинная ценность заключается в честности, памяти и способности находить утешение в любви и воспоминаниях.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся французской аристократией XIX‑века
  • Литературные критики и исследователи социокультурных процессов
  • Люди, ищущие способы справиться с потерей и эмоциональными конфликтами

Главные темы

  • Социальная иерархия и предрассудки
  • Политические и религиозные разногласия
  • Личные страсти и эмоциональные потери

Персонажи

  • Нарратор — Нарратор — центральный персонаж, переживает утрату бабушки, ищет утешения в любви к Альбертине, сталкивается с ревностью и социальными интригами, наблюдает за светским обществом и принимает просьбу Мореля.
  • Альбертина — Альбертина – художница, отстранённая и недоступная, пытается прийти к автору, её занятия живописью важны для него, её отстранённость вызывает ревность и разрыв отношений.
  • Котар — Котар – уверенный и саркастичный, почти опаздывает, но успевает попасть в поезд, убеждает участников приглашать маркезов, играет в экарте с Морелем и участвует в обсуждении правил.
  • Морель — Морель стремится защитить репутацию отца, скрыт, управляет сменой кочеря на шофера, участвует в паре с Котаром, отказывается от приглашения, вызывает конфликт.
  • Бришо — Бришо – слабозрительный, активный участник общественной жизни, объясняет происхождение названий, пытается смягчить конфликт, влюблён в маркизу.
  • Вердюрен — Вердюрен – семья, привязанная к музыке и светским обедам, поддерживает статус клана «верных», скрывает мотивы приглашения маркезов, обвиняет Саньета, стремится организовать визит, вызывает гнев Бришо.
  • Барон де Шарлюс — Барон де Шарлюс – гордый и отстранённый, интересуется искусством, пытается установить контакт с принцем, выражает скептицизм к романам, контролирует молодёжь, играет сонату и участвует в обсуждении музыки.
  • Герцогиня Ориана — Герцогиня Ориана – сильная привязанность к Шарлю, недовольство поддержкой Свана, влиятельная фигура в светском обществе.
  • Герцог Германтский — Герцог Германтский – аристократ, чьи политические взгляды и личные отношения влияют на атмосферу светского дома.
  • Сван — Сван – еврей, обвинённый в принадлежности к дрейфусарам, несмотря на болезнь, активно участвует в обсуждении политических и личных вопросов.
  • Г-жа де Сент‑Эверт — Г-жа де Сент‑Эверт дарит платья и развлечения г-ну де Фробервилю, объект насмешек барона, участвует в светских интригах.
  • Г-жа де Вогубер — Г-жа де Вогубер манипулирует гостями, пытается помочь рассказчику получить представление, её присутствие вызывает недоумение у герцогини.

Цитаты

  • Герцогиня, как будто охраняя свою подругу, но обнаруживая большую смелость и продвигаясь вперед, должна была поднять, словно неотразимое оружие, словно восточный символ, свой широкий и великолепный золотой серп.
  • Она извинилась, что герцогиня еще не приехала, как будто мне должно было быть скучно без нее.
  • «Герцогиня Ориана, пребывая в уверенности, что все дипломаты или политические деятели из ее круга — глупы»
  • «Сван, человек умный, заведомо чуткий, прекрасный знаток картин, свой человек у герцога Шартрского, даже у самого Жильбера!»
  • «Сван, если бы я мог, я бы сказал тебе, что я не могу поверить, что он так…»
  • «Нарратор, наблюдая за этими событиями, размышляет о собственных чувствах ревности и о том, как они влияют на его восприятие окружающих.»
  • «Да, я очень близко от своей квартиры, — сказала она, — и бесконечно далеко от вас; я невнимательно прочла вашу записку и испугалась, что вы меня ждете».
  • «Я хочу получить хороший поцелуй, Альбертина».
  • «Надеюсь, — сказал он, — вы не усмотрите в этом отсутствие вежливости; мне было бы неприятно дать вам комнату, которой вы недостойны…»
  • «Бедная барыня, вот она, как вылитая, даже с прыщиком на щеке; в тот день, когда маркиз её снимал, она была очень больная…»

Сводка по автору из Wikidata

1871–1922. Marcel Proust. французский писатель, новеллист и критик

Читать онлайн

Страница 114 из 115

Два или три раза в какую-нибудь минуту мне в голову приходила мысль, что мир, где находятся эта комната и эти застекленные шкафы и где Альбертина так мало значит, есть, может быть, мир духовный, являющийся единственной реальностью, а моя печаль — что-то вроде той печали, которую нам навевает чтение романа и которую только сумасшедший может превратить в горе длительное и неизменное и остающееся в его жизни; что, быть может, достаточно маленького усилия моей воли, — и я возвращусь в этот реальный мир, достигну его, переступив через мою боль, подобно тому, как мы разрываем бумажный обруч, и о том, что сделала Альбертина, стану беспокоиться не больше, чем мы беспокоимся о поступках воображаемой героини романа, когда кончили его читать. Впрочем, те мои любовницы, которыми я больше всего дорожил, никогда не отождествлялись с моей любовью к ним. Это была настоящая любовь, потому что я всё подчинял желанию их видеть, быть с ними совершенно наедине, потому что я рыдал, если вечером мне случалось слышать их голос. Но они скорее обладали свойством пробуждать эту любовь, доводить ее до крайнего предела, чем являлись ее воплощением. Когда я видел их, когда я их слышал, я не находил в них ничего, напоминающего мою любовь, которой они не могли послужить объяснением. И все же для меня единственной радостью было видеть их, единственной тревогой — ждать их. Можно было бы решить, что природа наделила их каким-то особым побочным свойством, не имеющим с ними ничего общего, и что это свойство, эта сила, подобная электричеству, была способна возбуждать мою любовь, то есть направлять все мои поступки и быть причиной всех моих страданий. Но красота, или ум, или доброта этих женщин были совершенно отграничены от этого свойства. Мои любовные влечения, словно электрический ток, от которого мы вздрагиваем, сотрясали меня, я их переживал, я их чувствовал; никогда не удавалось мне их увидеть или продумать их. Я даже склонен считать, что, отдаваясь этим влечениям (я оставляю в стороне физическое удовольствие, обычно сопровождающее их, но недостаточное для того, чтобы они возникли), мы не к женщине, а к этим невидимым силам, сопутствующим ей, обращаемся словно к неведомым божествам. Нам нужна их благосклонность, мы ищем соприкосновения с ними, не обретая в нем подлинного наслаждения. В течение свидания женщина знакомит нас с этими богинями — и только. Мы, как бы готовя дары, обещали им драгоценности, путешествия, произносили формулы, означающие, что мы их обожаем, и формулы, означающие, напротив, что мы равнодушны. Мы пускали в ход все наши возможности, чтобы добиться нового свидания, но так, чтобы просьба о нем не вызвала досады. Но разве, — не будь этих таинственных сил, — мы бы ради самой женщины стали так стараться, если после ее ухода мы даже не можем сказать, как она была одета, и отдаем себе отчет, что мы даже не глядели на нее?

Поскольку зрение — чувство обманчивое, то человеческое тело, даже любимое, как тело Альбертины, от нас как будто отдалено, хотя бы нас разделяло всего несколько метров, несколько сантиметров. И с душой, присущей ему, — то же самое. Только когда что-нибудь заставляет резко переместиться эту душу по отношению к нам, показывая нам, что она любит других существ, а не нас, тогда по биению нашего расстроенного сердца мы чувствуем, что любимое существо — не в нескольких шагах от нас, а в нас самих. В нас самих, в сферах более или менее внешних. Но слова: «Эта подруга — мадмуазель Вентейль» — явились тем Сезамом, который я сам неспособен был бы найти и который дал Альбертине проникнуть в глубь моего растерзанного сердца. И я мог бы сто лет стараться открыть дверь, захлопнувшуюся за ней, и не знать, как это сделать.

Некоторое время я не слышал этих слов, — пока Альбертина была со мной. Целуя ее, как я в Комбре целовал мою мать, чтобы успокоить свою тревогу, я почти что верил в невинность Альбертины, или, по крайней мере, не думал без конца об открытии, касавшемся ее порока. Но теперь, когда я был один, слова эти снова звучали, как те шумы, что возникают внутри уха, когда с нами перестают разговаривать. Теперь в ее пороке для меня уже не было сомнений. Свет встающего солнца, изменяя вещи вокруг меня, заставил меня по-новому, словно я переместился по отношению к ним, и еще более мучительно осознать мое страдание. Я никогда не видел утра ни столь прекрасного, ни столь мучительного. Подумав обо всех тех безразличных пейзажах, которые сейчас озарятся и которые накануне наполнили бы меня только желанием посмотреть на них, я не смог удержаться от рыданий, как вдруг, словно совершая некое машинальное дароприношение, символизировавшее, как мне показалось, ту кровавую жертву, которую мне предстояло приносить каждое утро, отрешаясь от всякой радости, до самой моей смерти, то обновление повседневной тоски и моей кровоточащей раны, которое мне суждено торжественно праздновать на каждом рассвете, — золотое солнечное яйцо, как бы подталкиваемое в силу нарушенного равновесия, которое в момент коагуляции могло бы быть вызвано изменением плотности, окруженное огненными зубцами, точно на картине, одним прыжком прорвало занавес, за которым, как это уже чувствовалось несколько мгновений, оно скрывалось, трепещущее и готовое выступить на сцену и устремиться ввысь, и пурпур которого, таинственно сгустившийся, оно растворило в волнах света. Я сам услышал, что плачу. Но в эту минуту, совершенно неожиданно, дверь отворилась, и мне, чувствовавшему, как бьется мое сердце, показалось, что передо мной стоит бабушка, как в одном из тех видений, которые уже бывали у меня, но только во сне. Не было ли это все только сном? Увы, я бодрствовал. «Ты находишь, что я похожа на твою покойную бабушку», — сказала мне мама, ибо это была она, мягким тоном стараясь смягчить мой испуг, впрочем подтверждая это сходство прекрасной улыбкой скромной гордости, никогда не знавшей кокетства. Ее растрепавшиеся волосы, седые пряди которых она не прятала, так что они, извиваясь, обрамляли ее беспокойные глаза, ее постаревшие щеки, бабушкин капот, который она теперь носила, — все это на один миг помешало мне узнать ее и заставило усомниться, не сплю ли я и не воскресла ли бабушка. Моя мать уже давно гораздо более напоминала бабушку, чем ту молодую и веселую маму, которую я знал в детстве. Но об этом я уже не думал. Вот так, если мы долгое время заняты чтением, то в рассеянности не замечаем, что время идет, и вдруг видим, что солнце, так же светившее вчера в этот самый час, создает вокруг себя те же самые гармонии, те же самые сочетания, которые подготовляют закат. На мою ошибку мама указала мне, улыбаясь, потому что ей приятно было такое сходство со своей матерью. «Я пришла, — сказала мне моя мать, — потому что во сне мне показалось, что кто-то плачет. От этого я проснулась. Но каким образом ты еще не лег? И глаза у тебя полны слез. Что с тобой?» Я обхватил ее голову моими руками: «Мама, вот что, я боюсь, что ты сочтешь меня очень непостоянным. Но, во-первых, я вчера не очень хорошо отозвался при тебе об Альбертине; то, что я тебе сказал, было несправедливо». — «Но какая в этом может быть беда?» — сказала мне моя мать и, заметив восходящее солнце, она печально улыбнулась при мысли о своей матери, а для того, чтобы я не упустил зрелища, которое, к сожалению моей бабушки, мне никогда не приходилось видеть, она указала мне на окно. Но за бальбекским пляжем, за морем, за восходом солнца, на который мне показывала мама, я видел, не скрывая своего отчаяния, которое от нее не ускользнуло, комнату в Монжувене, где Альбертина, розовая, с задорным носиком, свернувшаяся клубочком, словно большая кошка, занимала место подруги мадмуазель Вентейль и говорила с раскатистым сладострастным своим смехом: «Ну что ты! Если нас увидят, будет еще лучше. Я! — я-то не осмелюсь плюнуть на эту старую обезьяну?» Эту сцену я и видел сквозь ту, которая развертывалась в окне и была лишь мрачным покрывалом, лежавшим на ней словно отблеск. Действительно, она сама казалась почти нереальной, как нарисованная панорама. Прямо перед нами, там, где в море выступали утесы Парвиля, маленький лесок, где мы играли в хорька, отлого спускался к воде, открывая, в соседстве с ее золотисто-свежим глянцем, картину своей листвы, как это часто бывало в тот вечерний час, когда мы с Альбертиной, отправившись туда посидеть, снимались с места при виде заходящего солнца. Среди беспорядочных розовых и голубых клочьев ночного тумана, которые еще клубились над водой, усеянной перламутровыми осколками зари, появлялись лодки, которые улыбались косым лучам, окрашивавшим в желтый цвет парус и кончик бушприта, словно при их вечернем возвращении к берегу, — сцена воображаемая, леденяще-холодная и безлюдная, вызванная исключительно воспоминанием о закате, не предполагавшая, как картины вечера, последовательной цепи дневных часов, предшествовавших им в моем представлении, оторванная, случайная, еще более зыбкая, чем страшный монжувенский образ, который она не в силах была истребить, закрыть, спрятать, — поэтический и тщетный символ памяти и сна. «Да полно, — сказала мне моя мать, — ты мне ничего дурного не говорил про нее, ты мне говорил, что она тебе немного надоела, что ты рад своему решению — отказаться от мысли о женитьбе на ней. Это не причина, чтобы так плакать. Подумай, что твоя мама сегодня уезжает и будет в отчаянии, если в таком состоянии оставит своего волчонка. Тем более, мой мальчик, что у меня совсем нет времени тебя утешать. Хоть мои вещи и уложены, все-таки в день отъезда никогда не хватает времени». — «Это все не то». И вот, измерив будущее, взвесив мою волю, поняв, что такая нежность Альбертины к подруге мадмуазель Вентейль, длившаяся уже с таких давних пор, не могла быть невинной, что Альбертина была посвящена во все это и, поскольку на это указывала вся ее манера держаться, родилась с предрасположением к пороку, который мои тревоги столько уже раз позволяли мне предчувствовать, которому она, должно быть, никогда не переставала предаваться (которому, быть может, она предавалась в эту минуту, пользуясь моментом, когда меня не было с ней), я сказал моей матери, зная, какое я ей доставил огорчение, хотя она и скрыла его от меня, а говорило о нем только серьезное, озабоченное выражение, которое появлялось у нее, когда она сравнивала опасность огорчить меня и опасность нанести мне вред, — выражение, которое впервые появилось у нее в Комбре, когда она согласилась провести ночь у моей постели, выражение, которым она в эту минуту необыкновенно напоминала бабушку, позволившую мне выпить коньяку, — я сказал моей матери: «Я знаю, как я тебя огорчу. Во-первых, вместо того чтобы оставаться здесь, как ты хотела, я еду в одно время с тобой. Но это еще ничего. Я здесь плохо чувствую себя, я предпочитаю вернуться. Но ты меня выслушай и не очень огорчайся. Вот что. Вчера я ошибся, я невольно ввел и тебя в заблуждение, я думал всю ночь. Я непременно должен — и решил это сразу же, потому что теперь я вполне отдаю себе отчет, потому что я уже больше не изменюсь и потому что без этого я не смогу жить, — я непременно должен жениться на Альбертине».

Страница 114 из 115

Назад1…113114115Далее

Вам также может понравиться

Триумфальная арка — обложка книги

Триумфальная арка

Эрих Мария Ремарк

Маленький принц — обложка книги

Маленький принц

Антуан де Сент-Экзюпери

Скотный двор — обложка книги

Скотный двор

Джордж Оруэлл

Искра жизни — обложка книги

Искра жизни

Эрих Мария Ремарк

Три товарища — обложка книги

Три товарища

Эрих Мария Ремарк

Камо грядеши — обложка книги

Камо грядеши

Генрик Сенкевич

Острие бритвы — обложка книги

Острие бритвы

Сомерсет Моэм

Звезды смотрят вниз — обложка книги

Звезды смотрят вниз

Арчибальд Джозеф Кронин

Гордость и предубеждение — обложка книги

Гордость и предубеждение

Джейн Остин

Отверженные — обложка книги

Отверженные

Виктор Мари Гюго

Возвращение — обложка книги

Возвращение

Эрих Мария Ремарк

Жизнь взаймы — обложка книги

Жизнь взаймы

Эрих Мария Ремарк

Страница 1 из 407

Назад12…407Далее