Загрузка...
Флаш — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
Вирджиния ВулфВолныФлашэкспериментальный романмифопоэтика20 веклитературный экспериментпсихологияистория

Описание

Книга рассказывает о жизни рыжего кокер‑спаниеля Флаша, родившегося в 1842 году, его путешествиях по Лондону и Италии, а также о мистических событиях, которые сопровождали его существование в аристократическом обществе XIX‑века.

Главный конфликт / проблема

Стремление Флаша к свободе и самопознанию в условиях ограничений аристократического общества и внешних обстоятельств, таких как болезни и мистические события.

Ключевые идеи

  • Спаниели как символ аристократии и их историческое значение в английском обществе.
  • Роль семьи Митфордов в жизни Флаша и влияние семейных традиций на судьбу собаки.
  • Понимание иерархии собак и правил поведения в общественных местах.
  • Влияние ограничений и confinement на свободу и привязанность Флаша.
  • Разочарование и тревога Флаша в человеческих празднованиях и изменениях дома.
  • Влияние внешних обстоятельств, таких как блохи и болезни, на жизнь Флаша.
  • Старение Флаша и его связь с тенью и спокойствием
  • Мистический шар и «солнечные духи», вызывающие колебания столов
  • Влияние мистических явлений на жизнь Миссис Браунинг и её путешествия
  • Важность документальных источников для подтверждения событий

Вывод

Книга показывает, как жизнь животного, проходящая через исторические и мистические слои, подчёркивает важность документального подтверждения воспоминаний и раскрывает взаимосвязь между личным опытом и широкой культурной реальностью.

Кому полезна

  • Любители животных и истории пород
  • Читатели, интересующиеся 19‑вековой английской и итальянской культурой
  • Литературные критики и историки

Главные темы

  • История происхождения спаниелей и их роль в аристократическом обществе
  • Проблемы идентичности и свободы животного в человеческом мире
  • Мистические явления и их влияние на восприятие реальности

Персонажи

  • Флаш — Рыжий кокер-спаниель, родившийся в 1842 году, известный своей живостью и чувствительностью. Собака, чувствительная к запахам и звукам, стремится к свободе, но привязана к Miss Barrett и Браунингам. Стареющий, уставший от путешествий, но всё ещё любящий тень и спокойствие. Он наблюдает за людьми и переживает мистические события.
  • Miss Barrett — Женщина, с которой Флаш впервые встречается в доме Барреттов, проводящая большую часть времени в спальне и ограничивающая свободу Флаша.
  • Миссис Браунинг — Старается сохранять спокойствие, но в итоге испытывает разочарование и тревогу. Любит мистические явления, посещает столы с духами, видит предсказания в хрустальном шаре и решает путешествовать в Рим.
  • Мистер Браунинг — Участник празднования и наблюдатель за происходящим в Casa Guidi.
  • Wilson — Обеспечивает уход за Miss Barrett и Флашем, приносит еду и почту.
  • Доктор Митфорд — Человек с противоречивой репутацией, любящий собак, но нарушающий нормы наследования.
  • Мисс Митфорд — Женщина, которая ценит Флаша и защищает его от продажи.
  • Мистер Барретт — Богатый торговец, владеющий роскошным домом.
  • Мистер Литтон — Участвует в мистических встречах за столом, обсуждает духи.
  • Мистер Ландор — Шутит и угрожает Флашу, создавая напряжение в их отношениях.

Цитаты

  • «Спаниель, наделенный этими качествами, всячески превозносится и увековечивается в потомстве; спаниеля же, способного насаждать одни вихры да светлые носы, лишают его наследственных привилегий.»
  • «Он услышал крики темнолицых горцев: «Спан! Спан!» Он слышал свист хлыста. Он несся, он мчался.»
  • Собаки должны ходить только на цепи.
  • Флаш, бедняжка Флаш — где ему чувствовать то, что она чувствовала.
  • Он признал наконец, что торжество, на его взгляд, чересчур затянулось.
  • Он стал никем.
  • Флаш старел. Путешествие в Англию и воспоминания, которые оно воскресило, утомили его.
  • Миссис Браунинг останавливалась и вынимала из ридикюля обсахаренный бисквит.

Сводка по автору из Wikidata

1882–1941. Virginia Woolf. британская писательница

Читать онлайн

Страница 5 из 26

И к этим зачаткам познаний, почерпнутым из странного опыта летом 1842 года, скоро прибавилось еще кое-что: собаки, оказывается, не равны, они неравноправны. На Третьей Миле Флаш без зазрения совести общался с дворнягой из кабака и с помещичьими борзыми; он не, делал различия между собой и собачонкой лудильщика. Возможно даже, мать его щенка, без родословной произведенная в спаниельство, была всего лишь дворняга, ибо уши у нее никак не отвечали хвосту. Но лондонские собаки, скоро понял Флаш, были строго разделены на классы. Одни ходили на поводках; другие рыскали сами по себе. Одни прогуливались в каретах и пили из красных мисочек; другие, помятые, без ошейников, добывали себе пропитание в сточных канавах. Стало быть, начал прозревать Флаш, собаки неравны; одни высокого происхождения, другие низкого; и догадки его подтверждались, когда, проходя по Уимпол-стрит, он слышал обрывки собачьих бесед: «Видал субчика? Ну дворняга!.. Что ты, благороднейший спаниель. Голубая кровь!.. Этому уши бы еще чуть покудрявей!.. Поздравляю — вихор!»

Из этих фраз и по интонации хвалы или хулы, с которой они произносились у почты ли или у кабачка, где лакеи совещались о ставках на дерби, Флаш еще до наступления осени понял, что между собаками нет равенства, что есть собаки низкого и есть собаки высокого происхождения. Но кто же тогда он сам? И не успел Флаш вернуться домой, он тотчас, приосанясь, стал придирчиво изучать себя в зеркале. Слава благим небесам, он чистокровный породистый пес! Голова у него гладкая; глаза круглые, но не навыкате; у него очесы на лапах; он ни в чем не уступит самому благородному кокеру на всей Уимпол-стрит. Вдобавок он пьет из красной мисочки. Да, таковы привилегии знатности. Он затихает покорно, когда на ошейнике укрепляют карабин поводка, — таково ее бремя. Как-то мисс Барретт, увидев его перед зеркалом, ошиблась на его счет. Он философ, решила она, размышляющий о несоответствии между сущим и видимым. Совершенно напротив, он был аристократ, оценивающий собственные достоинства.

Но скоро кончились теплые летние дни; задули осенние ветры; мисс Барретт уже не выходила из затворничества своей спальни. Жизнь Флаша тоже переменилась. Воспитание на свежем воздухе сменилось воспитанием в четырех стенах, а это для пса с темпераментом Флаша было ужасно мучительно. Жалкие выходы его, краткие и лишь по неотложной надобности, совершались отныне в обществе Уилсон, горничной мисс Барретт. Остальное время он проводил на кушетке у ног мисс Барретт. Все словно сговорилось против его природы и склонностей. В прошлом году, когда задули осенние ветры, он как сумасшедший носился по жнивью; теперь, когда плющ стучал по стеклам, мисс Барретт просила Уилсон проверить, хорошо ли заперты окна. Желтели и осыпались в оконных ящиках листья настурций и многоцветной фасоли, и мисс Барретт плотнее куталась в индийскую шаль. Октябрьский дождь стучал по стеклам, и Уилсон разводила огонь в камине и подсыпала туда угля. Потом осень перешла в зиму, и в воздухе разлилась желчь первых туманов. Уилсон и Флаш с трудом пробирались к почтовой тумбе и к аптеке. Когда они возвращались, в комнате ничего уже было не различить, только бюсты бледно мерцали над шкафом; крестьяне и замки исчезали со шторок; в окнах стояла желтая пустота. Флашу казалось, что он и мисс Барретт живут в одинокой пещере среди подушек и греются у костра. За окном непрестанно жужжала и глухо урчала улица. Порою голос хрипло взывал: «Чиню старые стулья, корзины!», а то раздавались взвизги шарманки, приближаясь, делались громче и, удаляясь, стихали. Но ни один из этих звуков не звал к свободе, движению, деятельности. Ветер и дождь, ненастные дни осени и холодные зимние дни — все они значили для Флаша одно: тишь и тепло; зажигались лампы, задергивались занавеси, и кочерга ворошила угли в камине.

Сначала ему было невмоготу. Он не сдержался и стал носиться по комнате как-то ветреным осенним днем, когда по жнивью, конечно, рассыпались куропатки. В ветре чудились ему звуки выстрелов. Он бросался к двери со вздыбленной холкой, когда на улице кто-то лаял. Но мисс Барретт окликала его и клала руку ему на ошейник, и тогда совсем новое чувство — он не мог отрицать, — неодолимое, странное, неловкое (он не знал, как назвать его и почему он ему подчинялся) удерживало его. Он тихо ложился у ее ног. Смиряться, превозмогать себя, преодолевать самые пылкие свои порывы — таков был главный урок, затверженный им в спальне, урок такой неимоверной трудности, что иным филологам куда легче выучить греческий, а иным генералам и половины усилий не стоит выиграть битву. Но ведь ему-то преподавала мисс Барретт. Меж ними, чувствовал Флаш, от недели к неделе крепла связь, обременительная, блаженная близость; и если его радость причиняла ей боль, то уже радость была ему не в радость, а была на три четверти болью. Эта истина день ото дня получала новые подтверждения. Вот кто-нибудь открывал дверь и свистал Флаша. Почему бы не выйти? Он мечтал о прогулке; лапы у него затекали от лежанья на кушетке. Он так и не примирился с запахом одеколона. Но нет — хоть дверь стояла открытая, он не мог бросить мисс Барретт. Он шел к двери, на полпути медлил и возвращался. «Флаш, — писала мисс Барретт, — мой друг, мой преданный друг. Я для него важнее, чем свет в окошке». Она не могла выходить на улицу. Она была прикована к кушетке. «Птичка в клетке, — писала она, — вполне бы меня поняла». А Флаш, когда открывался вольный мир, жертвовал всеми запахами Уимпол-стрит, чтоб только лежать у ее ног.

Однако порою связь чуть не порывалась; вдруг им не хватало взаимопониманья. Тогда они лежали и смотрели друг на друга, совершенно недоумевая. Почему, удивлялась мисс Барретт, Флаш ни с того ни с сего вздрагивает, и скулит, и прислушивается? Она ничего не слышала; она ничего не видела; в комнате, кроме них, не было никого. Ей было невдомек, что Фолли, болоночка ее сестры, прошла за дверью; что лакей в первом этаже кормит Каталину, кубинскую ищейку, бараньей костью. А Флаш это знал; он все слышал; его раздирали попеременно то вожделенье, то алчность. И со всем своим поэтическим воображением мисс Барретт не могла угадать, что значил для Флаша мокрый зонтик Уилсон; какие он будил в нем воспоминания о лесах, попугаях, о трубных кличах слонов; и того не поняла она, когда мистер Кеньон зацепился за шнур колокольчика, что Флаш услышал проклятья темнолицых горцев; что крик «Спаи! Спан!» отдался у него в ушах, и глухая наследственная ненависть заставила его укусить мистера Кеньона.

Страница 5 из 26

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее