Загрузка...
Три певца своей жизни (Казанова, Стендаль, Толстой) — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Три певца своей жизни (Казанова, Стендаль, Толстой)

Автор Стефан Цвейг
0+73 читателей
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
КазановаСтендальТолстойсамоизображениелитературный анализпсихология авторабиографиясамопознаниерусская литератураавтобиография

Описание

Книга исследует три великих автора – Казанова, Стендал и Толстого – как примеры разных ступеней самопортретного творчества, раскрывая их философии, жизненные кризисы и влияние на литературу.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между внешним образом и внутренним миром, а также моральными дилеммами, влияющими на творчество авторов.

Ключевые идеи

  • Три ступени самопортретного творчества: внешняя, психологическая, этическая.
  • Казанова как пример простого, но яркого внешнего самоизображения.
  • Самоизображение требует честности и смелости, даже у безнравственных личностей.
  • Полное отсутствие совести и моральных ограничений
  • Жизнь в моменте, «carpe diem»
  • Отказ от общественных и религиозных ценностей
  • Любовь как источник удовольствия, а не глубоких чувств
  • Гамбит азартных игр и мошенничества как выражение свободы
  • Эпикурейская философия удовольствия ограничена молодостью и не выдерживает старости.
  • Падение Казанова от величия к изгнанию и смерти отражает неизбежность времени.
  • Стендаль использует лживость как защиту, но остаётся честным с самим собой.
  • Трагическая двойственность личности Анри Бейля – романтический идеал и прагматичный служитель

Вывод

Книга показывает, как личные кризисы и ценности формируют творчество и мировоззрение, подчёркивая важность честного самопознания.

Кому полезна

  • Литературные критики
  • Студенты литературы
  • Писатели
  • Философы
  • Общая аудитория, интересующаяся биографиями великих писателей

Главные темы

  • Самопортрет и личная идентичность
  • Эгоизм и мораль
  • Психология и экзистенциальный кризис
  • Ненасильственная революция

Персонажи

  • Казанова — Беспринципный авантюрист, живущий без совести и моральных ограничений, следуя принципу «carpe diem». Он манипулирует людьми, обольщает женщин, участвует в азартных играх и мошенничестве, превращая каждое мгновение в яркую сцену. В старости его привлекательность падает, он арестован, изгнан, становится шпионом и писателем, но в итоге умирает забытым.
  • Стендаль — Писатель-эгоист, известный своей склонностью к обману и псевдонимам, предвосхитивший открытия психологии. Он пишет ради удовольствия, наблюдая за чувствами, разбивая их на детали. Его романы «Красное и черное», «Люсьен Левен» и «Пармская обитель» отражают его идеализм и разочарование. В автобиографии «Souvenirs d'un egotiste» он раскрывает свою психологию.
  • Толстой — Автор, переживший экзистенциальный кризис, ощущение «ничто», страх перед смертью и переход к моральному писательству. Он проповедует ненасильственную мораль, критик собственности, государства и церкви, стремится жить по убеждениям, но сталкивается с противоречиями. Его дневники и романы отражают внутренний конфликт и поиск истины.

Цитаты

  • Казанова, разумеется, представляет только первую, самую низкую, самую примитивную ступень наивное самоизображение.
  • Самоизображение, вышедшее за пределы любопытствующего самоисследования, является самоиспытанием, самосудилищем.
  • Carpe diem, наслаждайся днем, удерживай каждое мгновение, высасывай его, как виноград, и бросай шкурки свиньям.
  • Любите человечество, но любите его таким, как оно есть.
  • "Время, когда я влюблял в себя женщин, прошло, я должен или отказаться от них, или покупать их услуги"
  • "Non erubesco evangelium"
  • Ce n'est donc que cela?
  • Je ne vois rien...
  • Je parlais des choses que j'adore et je n'avais jamais pense a l'art de faire un roman
  • Pour connaitre l'homme il suffit de s'etudier soi-meme

Сводка по автору из Wikidata

1881–1942. Stefan Zweig. австрийский писатель

Читать онлайн

Страница 5 из 83

КАЗАНОВА. Перевод П. С. Бернштейн

"Il me dit qu'il est un homme libre, citoyen du monde".

"Он сказал мне, что он - человек свободный, гражданин вселенной".

Мюра о Казанове в письме к Альбрехту фон Геллеру от 21 июня 1760 г.

Казанова представляет собою особый случай, единичный счастливый случай в мировой литературе уже потому, что этот блистательный шарлатан попал в пантеон творческих умов, в конце концов, так же незаслуженно, как Понтий Пилат [8] в символ веры. Ибо его поэтическое дворянство не менее легкомысленно, чем нагло составленный из букв алфавита титул - шевалье де Сенгаль: несколько стишков, импровизированных между постелью и игорным столом в честь какой-нибудь бабенки, отдают мускусом и академическим клеем; чтобы дочитать его "Икозамерон" [76] - чудовище среди утопических романов, надо обладать овечьим терпением в ослиной шкуре, а когда наш милый Джакомо начинает еще, вдобавок ко всему, философствовать, приходится сдерживать челюсти от судорожной зевоты. Нет, у Казановы так же мало прав на поэтическое дворянство, как и на место в Готском Альманахе; и тут и там он паразит, выскочка без прав и родовитости. Но так же отважно, как он, потасканный сын актера, расстриженный священник, разжалованный солдат, подозрительный шулер и "fameux filou" [77] (этим почетным титулом награждает его парижский начальник полиции, давая его характеристику), всю жизнь умудряется бывать у императоров и королей и, в конце концов, умереть на руках у последнего дворянина, принца де Линь, так и его блуждающая тень втерлась в круг бессмертных, хотя бы в роли ничтожного дилетанта, unus ex multis - пепел в развевающем ветре времени. Но - любопытный факт! - не он, а все его знаменитые соотечественники и возвышенные поэты Аркадии, "божественный" Метастазио, благородный Парини e tuti quanti [78] стали библиотечным хламом и пищей для филологов, в то время как его имя, закругленное в почтительной улыбке, и в наши дни не сходит с уст. И есть все основания полагать, что его эротическую Илиаду ожидают еще долгое будущее и пламенные читатели, в то время как "La Gerusalemme liberata" и "Pastor fido" [79], почтенные исторические реликвии, будут пылиться непрочитанными в книжных шкафах. Одним ходом пройдоха-игрок обыграл всех поэтов Италии со времени Данте и Боккаччо. И еще нелепее: для такого огромного выигрыша Казанова не рискует ни малейшей ставкой, - он попросту обесценивает бессмертие. Никогда не ощущает этот игрок громадной ответственности истинного художника, не ощущает под чувственной теплотой мира темной нелюдимой барщины в рудниках труда. Он ничего не знает о пугающем наслаждении начинаний и трагическом, подобном вечной жажде, стремлении к завершениям; ему неведомо молчаливо повелительное, вечно неудовлетворенное стремление форм к земному воплощению и идей - к свободному сферическому парению. Он ничего не знает о бессонных ночах, о днях, проведенных в угрюмой рабской шлифовке слова, пока наконец смысл ясно и радужно не засверкает в линзе языка, не знает о многообразной и все же невидимой, о неоцененной, подчас лишь по прошествии веков получающей признание работе поэта, не знает о его героическом отречении от теплоты и шири бытия. Он, Казанова,- Бог свидетель! - всегда облегчал себе жизнь, он не принес в жертву суровой богине бессмертия ни одного грамма своих радостей, ни одного золотника наслаждений, ни одного часа сна, ни одной минуты своих удовольствий: он ни разу в жизни не двинул пальцем ради славы, и все же она потоком льется в руки этого счастливца. Пока ость золотой в его кармане и капля масла в светильнике любви, пока действительность еще милостиво дарит этому баловню вселенной обломки игрушек, ему не приходит в голову сводить знакомство со строгооким духовным призраком искусства и всерьез марать пальцы чернилами. Только уже выброшенный всеми за дверь, высмеянный женщинами, одинокий, обнищавший, импотентный, ставший тенью невозвратимой жизненной силы, этот истасканный ворчливый старик ищет убежища в работе, как в суррогате переживания, и только нехотя, от скуки, истерзанный досадой, как беззубый пес чесоткой, ворча и брюзжа, принимается он рассказывать омертвелому семидесятилетнему Казанеусу-Казанове собственную его жизнь.

Он рассказывает себе свою жизнь,- в этом все его литературное достижение,- но зато какая жизнь! Пять романов, два десятка комедий, несколько дюжин новелл и эпизодов, обилие перезрелых гроздей прелестнейших ситуаций и анекдотов, выжатых в одно бурное, через край бурлящее существование: здесь перед нами жизнь полная и закругленная, как законченное художественное произведение, уже не нуждающееся в упорядочивающей помощи художника и изобретателя. Так разрешается убедительнейшим образом эта, на первый взгляд смущающая тайна его славы; ибо не в том, как описал и рассказал свою жизнь Казанова, проявляется его гений, а в том, как он ее прожил. Само бытие - мастерская этого мирового художника, оно и материал и форма; именно этому истинному, глубоко личному художественному произведению он отдался с той страстью к воплощению, которую обычно поэты обращают на стих и прозу в пламенной решимости придать каждому мгновению, каждой нерешительно настороженной возможности высшее драматическое выражение. То, что другому приходится изобретать, он испытал в жизни то, что другой создает умом, он пережил своим горячим сладострастным телом, поэтому перу и фантазии не приходится разрисовывать действительность: им достаточно скалькировать уже драматически оформленное существование. Ни один поэт из его современников (и едва ли кто-нибудь из более поздних, если не считать Бальзака) не изобрел столько вариаций и ситуаций, сколько пережил Казанова, и ни одна реальная жизнь не протекала в таких смелых извилинах через целое столетие. Попытайтесь сравнить биографию Гете, Жан Жака Руссо и других его современников по насыщенности событиями (не в смысле духовного содержания и глубины познания) с его биографией, как прямолинейно проложены, как однообразны, как стеснены простором, как провинциальны в области общения с людьми эти целеустремленные и руководимые властью творческой воли жизненные пути в сравнении с бурными и стихийными путями авантюриста, меняющего города, положения, профессии, миры, женщин, как белье, везде чувствующего себя своим, приветствуемого все новыми сюрпризами, - все они дилетанты в наслаждениях, как он - дилетант в творчестве. Ибо в этом вечная трагедия человека, отдавшегося творчеству: именно он, призванный и жаждущий познать всю ширь, все сладострастие существования, остается прикованным к своей цели, рабом своей цели, рабом своей мастерской, скованным принятыми на себя обязательствами, прикрепленным к порядку и к земле. Каждый истинный художник проводит большую часть своей жизни в одиночестве и единоборстве со своим произведением; не непосредственно, а лишь в творческом зеркале дозволено ему познать желанное многообразие существования,- всецело отдавшись непосредственной действительности; свободным и расточительным может быть лишь бесплодный жуир, живущий всю жизнь ради жизни. Кто ставит себе цель, тот проходит мимо случайностей: каждый художник обычно создает лишь то, что он не успел пережить.

Страница 5 из 83

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее