Загрузка...
Три певца своей жизни (Казанова, Стендаль, Толстой) — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Три певца своей жизни (Казанова, Стендаль, Толстой)

Автор Стефан Цвейг
0+73 читателей
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
КазановаСтендальТолстойсамоизображениелитературный анализпсихология авторабиографиясамопознаниерусская литератураавтобиография

Описание

Книга исследует три великих автора – Казанова, Стендал и Толстого – как примеры разных ступеней самопортретного творчества, раскрывая их философии, жизненные кризисы и влияние на литературу.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между внешним образом и внутренним миром, а также моральными дилеммами, влияющими на творчество авторов.

Ключевые идеи

  • Три ступени самопортретного творчества: внешняя, психологическая, этическая.
  • Казанова как пример простого, но яркого внешнего самоизображения.
  • Самоизображение требует честности и смелости, даже у безнравственных личностей.
  • Полное отсутствие совести и моральных ограничений
  • Жизнь в моменте, «carpe diem»
  • Отказ от общественных и религиозных ценностей
  • Любовь как источник удовольствия, а не глубоких чувств
  • Гамбит азартных игр и мошенничества как выражение свободы
  • Эпикурейская философия удовольствия ограничена молодостью и не выдерживает старости.
  • Падение Казанова от величия к изгнанию и смерти отражает неизбежность времени.
  • Стендаль использует лживость как защиту, но остаётся честным с самим собой.
  • Трагическая двойственность личности Анри Бейля – романтический идеал и прагматичный служитель

Вывод

Книга показывает, как личные кризисы и ценности формируют творчество и мировоззрение, подчёркивая важность честного самопознания.

Кому полезна

  • Литературные критики
  • Студенты литературы
  • Писатели
  • Философы
  • Общая аудитория, интересующаяся биографиями великих писателей

Главные темы

  • Самопортрет и личная идентичность
  • Эгоизм и мораль
  • Психология и экзистенциальный кризис
  • Ненасильственная революция

Персонажи

  • Казанова — Беспринципный авантюрист, живущий без совести и моральных ограничений, следуя принципу «carpe diem». Он манипулирует людьми, обольщает женщин, участвует в азартных играх и мошенничестве, превращая каждое мгновение в яркую сцену. В старости его привлекательность падает, он арестован, изгнан, становится шпионом и писателем, но в итоге умирает забытым.
  • Стендаль — Писатель-эгоист, известный своей склонностью к обману и псевдонимам, предвосхитивший открытия психологии. Он пишет ради удовольствия, наблюдая за чувствами, разбивая их на детали. Его романы «Красное и черное», «Люсьен Левен» и «Пармская обитель» отражают его идеализм и разочарование. В автобиографии «Souvenirs d'un egotiste» он раскрывает свою психологию.
  • Толстой — Автор, переживший экзистенциальный кризис, ощущение «ничто», страх перед смертью и переход к моральному писательству. Он проповедует ненасильственную мораль, критик собственности, государства и церкви, стремится жить по убеждениям, но сталкивается с противоречиями. Его дневники и романы отражают внутренний конфликт и поиск истины.

Цитаты

  • Казанова, разумеется, представляет только первую, самую низкую, самую примитивную ступень наивное самоизображение.
  • Самоизображение, вышедшее за пределы любопытствующего самоисследования, является самоиспытанием, самосудилищем.
  • Carpe diem, наслаждайся днем, удерживай каждое мгновение, высасывай его, как виноград, и бросай шкурки свиньям.
  • Любите человечество, но любите его таким, как оно есть.
  • "Время, когда я влюблял в себя женщин, прошло, я должен или отказаться от них, или покупать их услуги"
  • "Non erubesco evangelium"
  • Ce n'est donc que cela?
  • Je ne vois rien...
  • Je parlais des choses que j'adore et je n'avais jamais pense a l'art de faire un roman
  • Pour connaitre l'homme il suffit de s'etudier soi-meme

Сводка по автору из Wikidata

1881–1942. Stefan Zweig. австрийский писатель

Читать онлайн

Страница 3 из 83

Самосозерцание - лишь подготовительный, пока еще не возбуждающий сомнений шаг: всякой истине легко оставаться правдивой, пока она принадлежит себе. Лишь приступив к ее передаче, начинает художник терзаться; тогда только каждому самоизобразителю нужен настоящий героизм правдивости. Наряду с исконным непреоборимым стремлением к общению, заставляющим нас братски делиться неповторимостью нашей личности, в человеке живет и обратное побуждение - столь же стихийное стремление к сохранению себя, к умалчиванию о себе; оно является продуктом стыда. Как женщина, побуждаемая волнением крови и уже готовая отдаться мужчине телом, в то же время, под действием бодрствующего инстинкта противоположного чувства, хочет оберечь себя, так в области духовной желание исповедаться, довериться миру борется со стыдливостью души, советующей нам умолчать о сокровенном. Самый тщеславный (и, главным образом, он) не ощущает себя совершенным, каким он хотел бы казаться перед другими; поэтому он хочет похоронить с собой свои некрасивые тайны, недостатки и свою мелочность, вместе с тем лелея желание, чтобы образ его жил среди людей. Стыд, таким образом, является вечным врагом искренней автобиографии; он льстиво старается соблазнить нас, представить себя не такими, какие мы есть, а какими мы хотели бы казаться. Коварством и кошачьими уловками он соблазнит честно стремящегося к искреннему признанию художника скрыть самое интимное, затушевать самое опасное, прикрыть самое тайное; бессознательно он учит созидающую руку выпустить или лживо разукрасить обезображивающие мелочи (самые существенные в психологическом отношении!), ловким распределением света и тени ретушировать характерные черты, превратив их в идеальные. И кто по слабости воли уступит его льстивому настоянию, тот придет не к самоизображению, а к самоапофеозу или самообороне. Поэтому каждая честная автобиография вместо простого беззаботного повествования требует постоянной настороженности перед возможным нападением тщеславия, упорной защиты от неудержимого стремления земной природы оправдать себя в изображении перед лицом мира; тут, кроме честности художника, нужно еще особенное, встречающееся у одного среди миллионов мужество, ибо никто не может проконтролировать и дать очную ставку правдивости собственного "я"; свидетель и судья, обвинитель и защитник соединяются в одном лице.

Для этой неизбежной борьбы с самообманом нет совершенной брони. Как в каждом военном ремесле для самой крепкой кирасы находится еще более крепкая, пробивающая ее пуля, так при каждом познавании сердца совершенствуется и ложь. Если человек решительно захлопывает дверь перед ней, она станет увертливой, как змея, и пролезет сквозь щель. Если он психологически проанализирует ее козни и ухищрения, чтобы дать им отпор, она, несомненно, научится новым, более ловким уверткам и контратакам; как пантера, она вероломно прячется в темноте, чтобы коварно выскочить при первой же неосторожности; вместе с ростом способности познавания и психологического нюансирования в человеке утончается и возвышается искусство самообмана. Пока с истиной обращаются грубо и неуклюже, и ложь остается неуклюжей и легко уловимой; только у человека, стремящегося к тонкостям познания, она становится изощренной, и распознать ее сумеет лишь много познавший, ибо она прячется в запутаннейшие, отважнейшие формы обмана, и самая опасная ее личина - это искренность. Как змеи охотнее всего прячутся под камнями и скалами, так и самая опасная ложь чаще всего гнездится в великих, патетических, мнимо героических признаниях; в каждой автобиографии, именно в тех местах, где повествователь особенно смело и неожиданно обнажается и нападает на себя, приходится быть настороже, - не пытается ли эта бурная исповедь спрятать за покаянными ударами в грудь утаенное признание: в исповеди бывает иногда некоторая крикливость, почти всегда указывающая на тайную слабость. К основным тайнам стыда надо отнести свойство человека охотнее обнажать самое ужасное и самое отвратительное, чем ничтожнейшую черточку характера, выставляющую его в смешном виде. Страх перед иронической улыбкой является всегда и везде самым опасным соблазном для каждой автобиографии. Даже такой проникнутый стремлением к истине автобиограф, как Жан Жак Руссо, с подозрительной основательностью выложит все свои сексуальные извращения и будет искренно раскаиваться в том, что он, автор "Эмиля", знаменитого трактата о воспитании, дал своим детям погибнуть в приюте, в действительности же за этим мнимо героическим признанием скрывается более человечное, но и более трудное - что у него, вероятно, никогда не было детей, ибо он неспособен был их прижить. Толстой охотнее назовет себя в своей исповеди блудником, разбойником, вором, изменником, чем хоть одним словом сознается, что всю свою жизнь не признавал своего великого соперника Достоевского и невеликодушно поступал по отношению к нему. Спрятаться за раскаянием, умалчивать, признаваясь, это самый ловкий, самый лживый трюк самообмана в самоизображении. Готфрид Келлер однажды зло посмеялся над этим обходным маневром всех автобиографов: "Один сознавался во всех семи смертных грехах и скрыл, что у него на левой руке только четыре пальца; другой описывает и перечисляет все пятна и родинки на своей спине, но молчит, как могила, о том, что лжесвидетельство отягощает его совесть. Если я подобным образом сравню их всех с их правдивостью, которую они считали кристально чистой, я должен буду спросить себя: "Существует ли правдивый человек, и может ли он существовать?"

В самом деле, требовать от человека в его самоизображении (и вообще) абсолютной правдивости было бы так же бессмысленно, как требовать абсолютной справедливости, свободы и совершенства на земном шаре. Самое страстное намерение, самая решительная воля к правдивости в передаче фактов становится невозможной уже потому, что мы вообще не обладаем достоверным органом истины, что мы, еще не начав повествования о себе, уже обмануты воспоминаниями о действительных переживаниях. Ибо наша память не похожа на бюрократически точную регистратуру, где в надежно упакованных бумагах исторически верно и неизменно - акт к акту - документально изложены все деяния нашей жизни; то, что мы называем памятью, заложено в нашей крови и заливается ее волнами; это живой орган, подчиненный изменениям и превращениям, а не ледник, не устойчивый аппарат для хранения, в котором каждое чувство сохраняло бы свои основные свойства, свой природный аромат, свою былую историческую форму. В этом струящемся потоке, который мы поспешно сжимаем в одно слово, называя его памятью, события двигаются, как гальки на дне ручья, шлифуясь друг о друга до неузнаваемости, Они приспособляются, они передвигаются, они в таинственной мимикрии принимают форму и цвет наших желаний. Ничего или почти ничего не остается неизменным в этой трансформирующей стихии; каждое последующее впечатление затемняет предыдущее, каждое новое воспоминание до неузнаваемости и часто даже до противоположности изменяет первоначальное. Стендаль первый сознался в этой нечестности памяти и в своей неспособности к абсолютной исторической верности; классическим примером может послужить его признание, что он не в состоянии отличить, является ли картина "Перевал через Сен-Бернар", которая запечатлелась в его памяти, воспоминанием о действительно пережитом, или это воспоминание о попавшейся ему позже гравюре, изображающей этот перевал. И Марсель Пруст, его духовный наследник, подтверждает эту изменчивость памяти еще более ярким примером - как мальчик переживал игру артистки Берма в одной из ее известнейших ролей. Еще прежде чем он увидел ее, он в фантазии создал себе предчувствие, это предчувствие совершенно самостоятельно и растворяется в непосредственном чувственном восприятии; последнее стушевывается благодаря суждению его соседа, а на следующий день опять-таки искажается газетной критикой; и когда он через несколько лет видит ту же артистку в той же роли - он изменился, и она уже не та, - ему не удается восстановить в памяти, какое, собственно говоря, впечатление было "настоящим". Это может служить символом недостоверности всех воспоминаний: память, эта мнимо неизменная мерка правдивости, уже сама по себе является врагом правдивости, ибо прежде чем человек начал описывать свою жизнь, в нем уже творчески действовал какой-то орган; вместо простой репродукции память непрошенно взяла на себя все творческие функции: выбор существенного, подчеркивание, завуалирование, органическую группировку. Благодаря этой творческой фантазии памяти каждый изобразитель становится, собственно говоря, певцом своей жизни; это знал мудрейший человек нашего нового мира - Гете, и название его автобиографии с ее героическим отказом быть вполне правдивым - "Поэзия и правда"[54] - может быть названием каждой исповеди.

Страница 3 из 83

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее